Сабочка.
Сабочка медленно открыла глаза, пробуждаясь от недолгого сна; улыбнулась лучам солнца, пронизывающим коридор. Пора вставать! - сказала она себе; медленно выпрямилась на своей подстилке.
Она спала недолго, как раз столько, чтобы быть в форме к приходу Хозяина и Хозяйки. Наскоро умывшись, она тщательно вымыла промежность и анус, смазала их смягчающим кремом; задумалась, держа в руке анальную пробку.
Говорил ли Хозяин перед уходом что-нибудь о пробке, или нет? - с испугом подумала она, пугаясь своей забывчивости; решившись, она медленно ввела упругий гелевый стержень в анальное отверстие, закрепила его на поясе специальным ремешком. Хуже не будет, да и сфинктер немножко растянется, если Хозяин ее сегодня захочет, и ему будет приятно; больше всего на свете Сабочка боялась, что сделает что-нибудь не так.
Она оглядела чисто вымытую квартиру, заботливо приготовленные тапочки, домашние халаты Хозяина и Хозяйки. Все готово к их приходу — и Сабочка счастливо вздохнула; скоро, совсем скоро придут Хозяева, ее Хозяева, ее мир и ее жизнь, смысл и цель ее существования.
Ее глаза затуманились воспоминаниями и предвкушениями; Сабочка почти ничего не помнила из той части ее недолгой жизни, что была до встречи с Хозяином; да и что там было вспоминать? - глупая и никчемная, бессмысленная жизнь, пустая и никому не нужная. Мелкие заботы и примитивные радости — пиво, клубы, подружки и сплетни. Это разве жизнь?
Но потом в ее жизни появился Хозяин; Сабочка не помнила точно, как она познакомилась с ним, почему решилась на такое странное предложение взрослого мужчины — но не жалела о своем решении, никогда не жалела. Даже тогда, когда тихо скулила на своей подстилке, наказанная за свою неумелость жестокой рукой Хоязина и бесконечным презрением Хозяйки - что было еще страшнее: не оправдала! не смогла! - даже тогда Сабочка не жалела и не хотела ничего менять; только стать лучше, стать еще покорней, научиться всему, что требовали от нее Хозяин и Хозяйка.
Дать то, что им надо.
Всю себя.
С радостью.
Сабочкой назвала ее Хозяйка, как-то разнежившись от ее неумелых ласк, еще в самом начале этой странной жизни; Хозяин, хмыкнув, признал, что так звучит лучше, чем банальное «рабыня»; ее настоящее имя стерлось из памяти за ненадобностью. Сабочка ничуть не жалела и об этом.
Что ей какое-то имя, придуманное давным-давно какими-то странными людьми, что называли себя «родители»; Сабочка смутно помнила их, но ее память не удержала ни их имен, ни фамилий — да и зачем? Вся ее жизнь была наполнена глубочайшим смыслом, высшей целью — служить Хозяину и Хозяйке — и больше ничто не имело значения.
Своих детей у Хозяев не было, и Сабочка стала им нечто большим, чем просто рабыней, вещью; стала их вечным ребенком, послушным и исполнительным. Хозяева кормили и заботились о ней, одевали и ухаживали — и Сабочка платила им безоговорочным послушанием, стараясь предугадать любое их желание и безупречно выполнить его; это стало смыслом ее существования — желания Хозяев и исполнение их прихотей; Сабочка просто не представляла себе — как можно жить иначе.
Сабочка глубоко вздохнула, встрепенулась; ее натренированное ухо услышало, как открывается дверь подъезда. Бросив последний взгляд в зеркало, Сабочка прицепила зажимы на соски, пригладила колечко, пропущенное сквозь клитор, поправила плотный кожаный ошейник; анус распирала пробка, влагалище было влажно от предвкушения. Встала на колени перед дверью.
Хозяева устало вошли в квартиру, не обращая на нее внимания; позади у них был тяжелый рабочий день, и Сабочка незаметно захлопотала вокруг, помогая стянуть обувь и подавая тапочки, аккуратно вешая одежду на крючки; неслышно скользнула в комнату. Хозяйка села в кресло, расслабившись и полуприкрыв глаза, и Сабочка легкими, массирующими движениями сняла чулки с бесконечно обожаемых полных ножек; низко склонившись, подала аккуратно свернутый халатик. Хозяин разделся сам, облачился в свой любимый домашний халат и сел в кресло перед телевизором, чуть раздвинув ноги — и Сабочка мягко помассировала его ступни и икры, сгоняя усталость, скользнула своим язычком по его пальчикам, вдыхая родной аромат.
Хозяева принимали ее действия как само собой разумеющееся; негромко разговаривая о своем, не замечая ее — и внутри Сабочки все пело от восторга: она все делает правильно! Хозяева довольны! — и ее тонкая фигурка скользила тенью по пространству квартиры, еле слышно позвякивая колечками в губках и клиторе, предугадывая каждое их действие, подавая и убирая. Сабочка радовалась и тихо улыбалась удовольствию Хозяев.
Все было как обычно, и Сабочка предвкушала дальнейшее — вот сейчас Хозяева неспешно поужинают, потом сядут в комнате, занимаясь своими делами, или же просто отдыхая. И Сабочка будет рядом с ними, предчувствуя и предугадывая каждое их желание, с восторгом выполняя — помассирует Хозяйке ножки, изгоняя из них напряжение, нежно вылижет ее губки и сладенький клитор, подкрепляя ее силы. Ее ловкие пальчики и гибкий язычок взбодрят Хозяина тонкими ласками промежности, яичек и ануса, подготовят его к сексу. Подставит свое тело под их уставшие ноги. И когда Хозяева, наконец, решат лечь в постель, она с неописуемым восторгом поможет им, смазав вагинку Хозяйки своим язычком и разогрев своей попкой член Хозяина. И их оргазм и наслаждение — будут ей, сидящей рядом с их кроватью на цепи, самой сладкой наградой; признанием ее мастерства и нужности.
Завтра — выходной, подумала Сабочка, сидя под столом и поедая кусочки курицы из собачьей миски; ее попка со вставленной в нее пробкой высовывалась наружу, и Хозяева иногда шлепали по ней, заставляя Сабочку замирать от восторга. Выходной — это значит она целый день проведет с Хозяевами, выполняя их прихоти; ах, это же так здорово, это же так приятно! И у нее будет наполненный радостью и счастьем день — такой длинный и такой насыщенный событиями. И, может быть, даже придут гости — другие Хозяева; и тогда Сабочка будет соревноваться с их рабами — кто лучше и быстрее выполнит желания Хозяев, радуясь и ревнуя, подставляя вагинку и анус жаждущим членам и вылизывая ароматные губки; и наверняка она будет лучшей, и Хозяева будут гордиться ей, и она будет счастлива. И даже если кто-то выпорет ее — она с замиранием сердца примет рвущую ее боль, как указание на ее несовершенство; и поймет — как ей стать еще лучше, как быть идеальной вещью для своих, бесконечно любимых ею Хозяев.
Внезапно зазвенел звонок — кто-то стоял с той стороны входной двери; внутри Сабочки все похолодело, она не слышала шагов и хлопания двери подъезда; ей стало страшно.
Хозяева недоуменно переглянулись; Хозяин коротким приказом отправил Сабочку на ее место, под низкие, нависающие полки в коридоре, где в темном уголке лежала ее подстилка; она всегда пряталась там от чужих людей и непрошенных гостей — Хозяин сказал, что так надо, потому что глупые и завистливые люди могут не понять и испугаться ее. Сабочка неслышной молнией метнулась в полутьму своей норки, свернулась клубочком, испуганно глядя на хмурящегося Хозяина, открывающего дверь.
Что-то непонятное мелькнуло перед ее глазами из вдруг распахнувшейся двери, отбрасывая Хозяина на пол; черное и размазанное; ее глаза ухватили непонятную надпись «ОМОН» золотом по черному, и Сабочка в испуге зажмурилась. Ей показалось, что мир вокруг рушится, осыпаясь криками, грохотом рубчатых подошв, лязгом металла и мельтешением странных фигур; ее мир рассыпался на части, и слезы побежали из ее глаз. Она почти не чувствовала, как ее вытаскивают из-под нависающих полок, закутывают в какую-то куртку, срывают зажимы с сосков и ошейник с шеи; мельком она увидела Хозяйку, сползающую по стене с белым-белым лицом, и страшная боль разлилась в ее груди, заставив обмякнуть в чужих и грубых объятиях. Больше Сабочка ничего не помнила.
Наташа вышла из дверей больницы, постояла мгновение, смотря на зелень деревьев пустым взглядом; медленно огляделась. Чужой, непонятный мир окружал ее; странные люди, снующие вокруг, мельтешение и суета. От припаркованной неподалеку машины к ней спешила ее мама.
«Мама» - равнодушно подумала Наташа, отстраненно наблюдая за высокой, полной женщиной; она не испытывала никаких чувств и эмоций. Мягкая вата равнодушия окутала сосущую пустоту где-то внутри нее.
Наташа знала, что два года назад ее спасли из семьи извращенцев, у которых она была в рабстве несколько лет — ей сказали об этом; два года провела она среди унылых больничных стен; сначала она безжизненно лежала с остановившимся взглядом, и ее тонкие руки были лишь продолжением пластиковых трубочек многочисленных капельниц; потом она начала неумело ходить и реагировать на окружающее — глядя вокруг пустым взглядом. С ней беседовали врачи, рассказывая и объясняя — но она ощущала фальшь в их участливых словах и равнодушие их действий; обколотая лекарствами она возвращалась к жизни — к настоящей, нормальной жизни, как ей объяснили чужие люди в белых халатах.
К жизни? - подумала она, ощущая пустоту внутри, глухую и тоскливую, так и не заполненную вернувшимися воспоминаниями. Все, что заставили ее вспомнить — легкой пылью осело на плотном коконе вокруг этой странной пустоты, в которой умерла Сабочка, возродив иллюзию ее прежнего существования. Чужая жизнь, чужое имя, чужие воспоминания — что стали ее.
Теплые руки обняли ее, непонятные слова захлестнули ее уши; Наташа стояла в объятиях женщины, что называла себя мамой, равнодушно глядя в никуда; ее мамой была Хозяйка, сползающая по стене в исколотой иглами памяти, растоптанная грохотом чужих ботинок, смытая сотнями капельниц, затертая двумя годами в больнице.
Медленно тянулось время; Наташа постепенно привыкала к пустоте внутри, к чужим и странным людям вокруг, к разговорам; научилась отвечать на вопросы и поддерживать беседу. Она больше не просыпалась по ночам от глухой тоски и не плакала в подушку; и ощущение колечек на клиторе и губках больше не появлялось в сумраке чувств. Наташа фальшиво улыбалась, изгибая губы, но ни капли эмоций не прорывалось из ее вечно безжизненных глаз; пустота внутри нее и не думала исчезать.
Каждый вечер она выходила из дома, медленно шла по суетящимся улицам. Первое время ее пытались останавливать и не пускать — она послушно подчинялась, но на следующий день вновь пыталась выйти из квартиры — в никуда, в сумерки шумящего города, в призрачный свет фонарей. На нее махнули рукой, тем более, что прогулки ее были недолгими — полчаса, час — и она возвращалась, по-прежнему глядя пустым взглядом внутрь себя. Она шла неспешной походкой в проходной двор, всегда один и тот же; что ее тянуло туда — она не знала и сама; садилась на скамеечку и молча сидела, не обращая ни на кого внимания.
Ее звала туда пустота; присыпанная пеплом умершей Сабочки, проткнутая иглами иньекций, закутанная в кокон убитых чувств; пустота, что жила внутри нее и была ею.
Прошел год ее жизни, промелькнул серой вереницей дней на экране сожженных эмоций, присыпанный пеплом существования. Наташа в очередной раз вышла из дома, смотря в никуда, направляясь по столь привычному ей маршруту; зелень листьев и щебет птиц не трогали ее; теплый ветерок обдувал лицо. Она вновь уселась на скамеечку, как сотни раз до этого, сложила тонкие руки на худых коленях и покорно принялась ждать — в тщетной надежде, что может быть, когда-нибудь, прорвется этот странный кокон и она узнает, зачем она шла сюда и зачем здесь сидит, узнает, кто она и почему живет.
Силуэты людей мелькали вокруг нее, не задевая чувств, убитых два года назад.
Может быть и не было ничего? - тоскливо подумала она, глядя сквозь суету обычного дворика, сквозь серые коробки домов; может быть — и меня не было; и эта пустота — и есть моя жизнь, пустая и никому не нужная, существование в размеренной череде будней, когда некому служить и не для кого стараться; когда некому дарить самое себя; когда я никому не нужна.
Глаза ее наполнились слезами, и две хрустальные дорожки пролегли по щекам. Агония, длящаяся целый год, выплескивалась тонкими струйками слез; пустые, тоскливые мысли, медленно шелестя, тихо опадали внутри нее невесомым саваном на призрачные останки Сабочки, убитой давным-давно, в совсем другой жизни.
Зачем все это? - тихо, еле слышно прошептала она, глядя сквозь слезы на совершенно чужой ей мир; мир без ее Хозяев, без смысла и без служения; серый и безжизненный. И странная боль вновь проснулась где-то внутри, боль, что так и не смогли изгнать из ее опустевшей души.
Наташа не видела падающего за горизонт солнца, окрашивающего стекла в кроваво-красные цвета, не видела пыльного двора и пляшущих теней вокруг, пожухлой зелени листьев и людей, идущих мимо нее; не чувствовала жесткой скамейки под собой и свежести ветерка, принесшего откуда-то ароматы степного луга. Перед ее глазами танцевал тонкий, призрачный силуэт худенькой девочки, с ошейником на шее и колечками в губках; и Наташа тихо улыбалась, глядя на него; ее губы беззвучно повторяли неслышное для других имя — Сабочка! - и слезы бежали по ее щекам.
А потом боль в ее груди выросла и усилилась, и Наташа почувствовала, как что-то лопается у нее внутри, с тонким звуком рвущейся плоти — и Сабочка, сожженная рухнувшим миром, убитая ворвавшимися в распахнутую дверь странными людьми, поманила ее за собой, туда, где ее ждут Хозяева, где Наташа, наконец-то, сможет им служить, отдавая всю себя, всю свою жизнь, быть их игрушкой, их вещью, их Сабочкой. И на губах Наташи проступила улыбка, искренняя и радостная — она все-таки узнала, кто она и зачем живет.
Когда кто-то из прохожих обратил внимание на обмякшее тело молоденькой девочки, неестественно изогнувшееся на скамейке в проходном дворе, она уже успела остыть.
Старый, седой мужчина, с трясущимися руками и морщинистым лицом, стоял перед тяжелым надгробием из черного гранита. Его глаза ласково гладили взглядом улыбающееся девичье лицо, высеченное в камне, по щекам катились слезы, а губы безостановочно шептали — длинный, долгий рассказ о тоске и печали, боли и пустоте, о медленно тянущихся годах в заснеженном краю, о колючей проволоке и тусклой лампе над дверью; рассказ о далеком и трудном пути и о таком болезненном опоздании; рассказ о любви и нежности к его вещи, к его игрушке, к его Сабочке.
На его склоненную, седую голову тихо падали снежинки.
(c) FireCat, 2001
Комментариев нет:
Отправить комментарий